Принято думать, что привязанность к имуществу бывает двух видов: либо трогательная старческая привычка хранить дорогие сердцу пустяки, либо неконтролируемая тяга к шопингу ради дофаминового всплеска. Однако существует и иная форма этой особенности, которой в клинической практике дали имя расстройства накопления, а в обиходе окрестили именем гоголевского персонажа. Семейный психолог Анастасия Кардиакос в эфире «Радио 1» разъяснила: этот синдром коренится вовсе не в удовольствии от обладания новинкой и не в ностальгических чувствах, а в глубокой внутренней напряжённости, вине и страхе, которые охватывают человека, стоит ему только подумать о том, чтобы выбросить или отдать ненужную вещь. «Синдром Плюшкина предполагает, что человеку трудно расставаться с вещами, независимо от того, какой ценностью они обладают. Это реликвия, ценно-редкая покупка или просто покупка с Wildberries — для человека имеет уравненную ценность», — объяснила она.
По словам эксперта, главный маркер, отделяющий бытовую небрежность от патологии, — это утрата жилым пространством своего прямого назначения. «Если допускать ухудшение ситуации, жильё начинает терять свой функционал. Стол настолько завален вещами, что на нём сложно писать. Шкаф настолько забит одеждой, что там невозможно найти нужную вещь. Это та грань, на которую стоит обратить внимание, чтобы исключить расстройство личности или начинающуюся «манию», — предупредила Кардиакос. При этом психолог призвала не бросаться в другую крайность: эпизодические спонтанные обновки ради хорошего настроения не считаются отклонением. Однако стойкое нежелание избавляться от вещей прямо указывает на синдром, и здесь многие ошибаются, принимая накопление за любовь к покупкам. «Но сложность расставания с вещами говорит о синдроме. Одно из самых частых заблуждений — путать накопление с любовью к покупкам. У шопоголиков есть большая радость от приобретения. В синдроме Плюшкина особой радости от покупки нет. Иногда есть радость от того, что «как много у меня всего». Это совершенно другая эмоция», — объяснила Кардиакос.
Кардиакос отметила, что корни этой модели поведения чаще всего уходят в детские годы, когда семья жила в стеснённых обстоятельствах. Тогда возникает инстинктивная потребность создавать запасы на всякий случай: если что-то потеряется — останется другое, если что-то разберут — своё уцелеет. За этим стоит банальный страх дефицита: пока вещь хранится у тебя, ты как будто избегаешь ошибки и не оказываешься в положении, когда «у меня этого нет». «Ноги растут из бедного детства. Когда нужно запастись всем, чтобы если что-то потеряется — осталось, если что-то разберут — сбереглось. Это страх дефицита. И пока вещь лежит, человек как будто не совершает ошибку и не оказывается в ситуации «у меня этого нет»», — пояснила собеседница. Она подчеркнула, что сегодня этот механизм благополучно перебрался в виртуальное пространство, обернувшись цифровым накоплением — тысячами снимков, бессмысленными скриншотами и горой файлов, которые никогда не пригодятся.
