Научный сотрудник, зав. сектором геномных механизмов онтогенеза ИЦиГ СО РАН, руководитель молодёжной лаборатории университета «Сириус», научный сотрудник института искусственного интеллекта (AIRI), доцент кафедры ФЕН НГУ, доктор биологических наук Вениамин Фишман рассказал в интервью о своей научной деятельности и тонкостях работы учёным.
— Расскажи о себе.
— Меня зовут Вениамин, я родился и вырос в Новосибирске. Сейчас Новосибирск по-прежнему остаётся «центром моей жизни», но из-за специфики работы мне приходится постоянно перемещаться между Новосибирском, Сочи, Москвой и другими городами.
Я учёный и работаю в нескольких научных институтах: Институте цитологии и генетики СО РАН, Новосибирском университете, Университете «Сириус» и некоммерческом частном институте AIRI. В прошлом году я полгода провёл в Бразилии, в Университете Сан-Паулу.
Может показаться, что у меня слишком много мест работы, но на самом деле все мои активности можно представить как единую распределённую лабораторию, которой я руковожу. У каждого центра есть свои сильные стороны и компетенции, а я соединяю их в единый проект так, чтобы они гармонично дополняли друг друга. Ну, по крайней мере, стараюсь.
— Из всех мест, в которых ты живёшь (или жил), какое тебе нравится больше всего?
— На такой вопрос невозможно дать однозначный ответ. Сложно сказать, что именно входит в понятие «место жизни» — сама среда обитания или условия работы, зарплата и прочие факторы? Например, если бы Институт цитологии и генетики переехал в Бразилию вместе со всеми моими коллегами, изменило бы это мой ответ?
Но попробую всё же выделить основные моменты.
В целом мне нравятся все места, в которых я жил. Лучшая городская среда — в Москве. Самая красивая природа — в Бразилии. В Новосибирске мой дом (в буквальном смысле — собственный дом намного комфортнее квартиры), мои друзья, коллеги и большая семья. С Сочи я пока не успел близко познакомиться, но октябрьская погода там — лучшая из всего, что я видел. Европа в целом и Берлин в частности — это постоянное движение, самые интересные научные семинары, крутые коллеги и отличные условия для проведения экспериментов.
Это всё разные аспекты жизни, и выбирать между ними — всё равно что выбирать между вкусным ужином и интересным фильмом. Да и зачем выбирать, если можно бывать в разных местах?
Очень хочу добраться до Лондона и Бостона — надеюсь, в ближайшие годы удастся не просто побывать там, но и поработать. Я твёрдо уверен, что опыт пребывания в стране в качестве полноценного члена общества несравним с туристической поездкой. Ты сразу глубже понимаешь мировоззрение людей, организацию личной и общественной жизни, бизнес-процессы. И в каждом месте есть свои сильные стороны, которые хочется взять на вооружение.
— Чем ты занимаешься?
— Работа в науке разнообразна и многогранна — за это я её и люблю. На разных уровнях и в зависимости от желания можно заниматься почти чем угодно.
Kandinsky
Главное и первое, что делает учёный, — это читает статьи, ставит эксперименты и/или анализирует их результаты. Читаю я почти каждый день: иногда бегло просматриваю резюме статьи, а иногда (гораздо реже) вникаю в детали.
Эксперименты биологи делят на «сухие» — когда мы что-то обсчитываем на компьютере, и «мокрые» — когда работаем с пробирками в лаборатории. Как правило, есть чёткое разделение труда: «сухие» специалисты не занимаются «мокрыми» экспериментами и наоборот, хотя бывают исключения. Я сам уже давно не провожу «мокрые» эксперименты, но периодически занимаюсь анализом данных.
Самое интересное — это анализ, обсуждение и интерпретация результатов, а также планирование новых экспериментов. На это уходит примерно 40–50 % моего времени.
Почему только 40–50 %? Потому что суровая реальность требует от учёного заниматься не только научной работой. Организация современной науки во многом напоминает небольшой бизнес. Ты сам ищешь финансирование для своих исследований — а это значит, что мало придумать великую идею, нужно ещё изложить её в привлекательной для фондов форме и попытаться заинтересовать компании.
Если деньги получены, начинается управление проектом: подбор команды сотрудников и коллабораторов, контроль бюджета, закупка оборудования, решение проблем с ремонтом, валютными платежами контрагентам, юридическим оформлением договоров. Нужно разбираться в кадровых вопросах, учитывать налоги, заниматься отчётностью. В результате я неплохо знаю тексты нескольких федеральных законов, десятки медицинских нормативных актов, основы трудового кодекса и понимаю, чем ноу-хау отличается от патента. Конечно, в этих задачах помогают бэкофисы научных институтов, но они не погружены в специфику конкретного научного проекта, поэтому часто приходится вместе искать нестандартные решения.
А наука — это всегда про нестандартные задачи. Например, в больших организациях часто говорят: «Дайте нам список закупок на год вперёд в январе, мы всё организуем», или «Закупки закрываются 15 ноября и откроются только после Нового года». Но в науке так не работает! Сегодня ты получил результат, завтра у тебя появилась новая идея, а послезавтра тебе нужен реактив. Приходится искать легальные (и, чего греха таить, иногда и полулегальные) пути решения.
Сначала мне было интересно разбираться в бухгалтерии, юриспруденции, кадровых вопросах, но со временем эта работа стала утомлять.
Другая «ненаучная» часть работы — организация команды и проектная деятельность. Когда группа расширяется до 3–4 человек, неизбежно приходится выстраивать менеджмент. В IT-компаниях все привыкли к таск-трекерам, синкам, мессенджерам, собеседованиям, дедлайнам, корпоративной этике, но в науке с этим полный хаос.
Отдельный вопрос — нужны ли в науке большие группы или эффективнее работать микроколлективами, сфокусированными на своей проблеме. Мне кажется, что для решения определённых задач крупные коллективы полезны, но научный менеджмент нужно развивать — сейчас он в ужасном состоянии. Однако копирование бизнес-моделей не всегда работает. Например, в первые месяцы работы в лаборатории Сбера нам ставили задачу так: «Распишите в таск-менеджере действия на полгода, которые приведут к публикации в Nature». Но научный поиск не строится по такому плану: попробовал — посмотрел результат — дальше возможны десятки направлений, которые невозможно распланировать заранее.
Тем не менее базовые вещи, такие как регулярные синки, назначение ответственных за задачи, обратная связь сотрудникам, контроль зарплат — точно не помешают ни одной лаборатории.
Менеджмент в группе мне всё ещё интересен. Я придумал (или, скорее, подсмотрел) много идей, которые пробую внедрять, и считаю, что руководитель в науке должен заниматься этим.
В этот рассказ ещё не вошли преподавание, научно-популярные лекции, общение с коллегами, выполнение коммерческих заказов… Всё это — часть работы научного сотрудника. Я люблю науку за свободу в выборе того, чем заниматься.
— Можешь рассказать (по возможности понятным языком) про направление (я) своей работы? В какой именно области науки ты работаешь?
— Если попытаться объяснить простыми словами, мы изучаем, как информация закодирована в ДНК.
Кому-то может показаться, что этот вопрос давно решён — в школьной биологии как раз рассказывают про генетический код, который был полностью расшифрован к 1980-м годам. Но на самом деле эта система кодирования описывает только 2 % всей ДНК — именно столько занимают последовательности, с которых считываются белки.
А что насчёт оставшихся 98 %? Их функции до сих пор до конца не ясны. Но очевидно, что они играют важную роль, поскольку большинство различий между людьми — в том числе предрасположенность к болезням — закодировано именно там.
Мы изучаем этот вопрос на разных уровнях: от биохимических методов и создания мутантов до грубого машинного обучения, когда мы просто «скармливаем» алгоритму ДНК и даём ему самому разобраться, как всё устроено.
— Можешь описать свой типичный день?
— Особенно в последний год большая часть моего рабочего дня проходит в Zoom (я даже купил платную подписку). Поскольку все команды связаны друг с другом, а большинство проектов охватывает сотрудников из разных локаций (а биоинформатики и так часто работают из дома), все совещания проходят онлайн.
Моё время распределяется не по местам работы, а по проектам. У меня есть два правила:
1. Каждый проект должен обсуждаться не реже раза в неделю.
2. Каждый сотрудник должен хотя бы раз в неделю участвовать в общении со мной (за редкими исключениями, в основном это касается самых младших студентов).
Рекордсмен среди сотрудников присутствует примерно на 50 % моих созвонов (это всего один человек). В среднем члены команды участвуют в 1–3 проектах.
Я подсчитал, что у меня запланировано 10 часов Zoom в неделю — это обязательные еженедельные встречи, которые почти никогда не отменяются. В реальности же редко бывает меньше 20 часов, так как часто добавляются встречи с внешними коллегами или с членами команды для обсуждения деталей, не вписавшихся в основные совещания, или просто чтобы обсудить свежие новости.
Что я делаю между зумами? В основном:
— Отвечаю на вопросы команды (по каждому проекту есть свой чат).
— Разбираюсь с организационными вопросами — обычно они приходят на почту.
— Читаю статьи или (реже) комментарии по профильной теме в Twitter.
— Пишу статьи и отчёты.
— Готовлю презентации к лекциям или выступлениям на конференциях (их довольно много).
Само моё местоположение мало влияет на рабочий процесс.
В целом я редко (почти никогда) укладываюсь в 8-часовой рабочий день. Все дела вполне можно вместить в 12–14 часов. Но в реальности в Новосибирске я работаю примерно 10 часов в день, в Сочи — больше, а в командировках — по-разному.
— Как изменилась твоя работа (отрасль) за последние годы?
— Отрасль, безусловно, изменилась. Чтобы объяснить, как именно, начну немного раньше — с начала 2000-х годов.
До 2010-х в российской науке существовал определённый консенсус относительно успешного карьерного пути. Нужно было окончить хороший вуз, максимум — пройти аспирантуру, а затем планировать переезд на Запад. Однако буквально на моих глазах, в 2010-е годы, этот консенсус начал меняться. Западная наука по-прежнему значительно опережала средний уровень в РФ, но в стране стали появляться сильные группы, публиковавшиеся в Nature, Cell, Science. Некоторые известные учёные, эмигрировавшие в 1990-х, вернулись из США и Европы и сформировали здесь научные школы. Финансирование науки начало резко расти (хотя стоит учитывать эффект низкой базы — в 1990-х и начале 2000-х его практически не было). Появились амбициозные проекты, такие как «Сколтех», и на них выделяли значительные средства.
Когда в 2015 году, после нескольких лет работы в ведущей лаборатории в Берлине, я задумывался, где строить научную карьеру, вопрос не казался однозначным. В России активно развивалась современная наука, страна стремительно догоняла Запад, но конкуренция здесь была мягче. В Европе или США получить профессорскую позицию — это лотерея, причём чаще всего только после 40 лет. В РФ же можно было быстрее сформировать свою группу, а затем выстраивать связи с топовыми зарубежными учёными, ездить к ним стажироваться и вести совместные исследования на мировом уровне. В целом, так и получилось: я много работал с иностранными коллегами, у нас выходили совместные статьи, были стажировки, а однажды даже магистрантка из Франции приехала к нам на летнюю практику.
Выстраивая свою научную группу, я много усилий приложил для создания прочных связей с европейскими и американскими учёными. Кульминацией (для меня лично) стал 2019 год, когда наша группа стала официальным представителем России в крупном европейском консорциуме (COST action). Мы участвовали в международных семинарах, а по моей инициативе возглавили межнациональный проект, который в итоге вылился в публикацию в ведущем научном журнале.
Теперь из-за ограничений в логистике многие зарубежные реактивы и материалы стали недоступны, что дало мощный стимул российским производителям.
Например, мы больше не можем купить Cas9 (фермент для редактирования генома) у американской IDT, но его успешно заменил отечественный Биолабмикс из Новосибирска. Несколько компаний конкурируют за рынок реактивов для подготовки ДНК к секвенированию, а одна из них имеет завод буквально в соседнем здании.
Реактивы стали дешевле, поставляются за пару дней (а не через месяцы, как раньше с импортными), а главное — всегда есть прямой контакт с производителем. Можно просто позвонить и сказать: «Ребята, что-то у вас последняя партия не очень, поднапрягитесь, у нас плохо идут эксперименты с вашими ферментами».
Конечно, не всё идеально: есть сложное оборудование и специфические реактивы, которые пока не заменены, и с их импортом возникают проблемы. Но в целом биотех-индустрия в РФ за последние годы сделала огромный шаг вперёд.
— Из чего состоит твой доход, и какой он выходит в месяц в среднем?
— У нас в семье четыре человека — двое детей и двое работающих взрослых. В таком режиме мы чувствуем себя вполне обеспеченными.
Я, естественно, не могу раскрывать свою личную зарплату — это неэтично, да и в некоторых организациях, где я работаю, это прямо нарушает трудовой договор. Но вполне могу рассказать о шкале зарплат в науке, и о том, из чего она складывается.
Учёный в РФ, как правило, получает стабильную фиксированную ставку и надбавку по гранту.
Начнём с того, откуда у института деньги на ставку и как определяется её размер.
Исторически научные институты получали госзадание — это оплата работы над проектами, которые заказывает у института государство. После развала СССР государство (за редкими исключениями) ничего у институтов не заказывает, но система финансирования осталась неизменной. Поэтому каждая лаборатория сама пишет себе заказ на следующие 1–5 лет, и государство (в лице учёных-экспертов из других лабораторий) этот заказ утверждает.
Когда-то средства госзадания содержали деньги и на реактивы, и на зарплату. Однако суммы госзадания индексируются медленнее инфляции, поэтому денег там становится всё меньше. Поскольку требования к отчётности по госзаданию весьма размыты (точнее — ты же сам себе пишешь это задание, можно заложить тот объём работ, который ты сам посчитаешь выполнимым), всё большая доля средств уходит на поддержание разумного уровня зарплаты (примерно так: если один человек делает Х сосисок в год, но денег стало в два раза меньше, ему всё равно нужно платить зарплату весь год, поэтому он сэкономит на сырье для сосисок). В итоге сейчас в институтах все деньги госзадания превратились в оплачиваемый государством оклад научного сотрудника.
Размер оклада очень и очень скромный — от ~20 тыс. рублей для младшего научного сотрудника (МНС) до ~35 тыс. для самого крутого специалиста. Для референса: средняя зарплата по Новосибирску ~65 тыс. рублей.
Далее любой нормальный учёный пишет гранты — они дают возможность покупать реактивы и материалы для исследования, а также выплачивать себе надбавки. Размер среднего гранта — около 7 млн рублей в год, из них на зарплату выделяют, как правило, около 50% (3,5 млн рублей). Хотя доля зарплаты может быть и другой (это не регламентируется жёстко), сильные перекосы в любую сторону могут вызвать неодобрение экспертов и снизить баллы (а значит, и вероятность получить грант). С учётом налогов (очень грубо — 33,4%) это порядка 2,2 млн рублей в год или 180 тыс. в месяц.
Размер грантового коллектива — 8–10 человек, так что это даёт надбавку 15–20 тыс. рублей в месяц. Надбавки распределяет руководитель гранта и, конечно, делает это не равномерно, а пропорционально вкладу участника проекта. Самые молодые студенты почти ничего не получают, взрослые научные сотрудники получают больше среднего.
Есть также много разных бонусов — конкурсы, премии, включая премию института, которая зависит от количества и качества написанных за год статей. Можно иметь больше одного гранта.
В совокупности научный сотрудник получает от 20–25 тыс. рублей в худшем случае до 100+ тыс. рублей (если пашет на 200 %). Это суммы на руки после налогов для Новосибирска. В Москве диапазон, по моим прикидкам, 80–200 тысяч.
В российской системе финансирования науки есть много проблем (основная — банально мало денег), но есть и плюсы. Во-первых, нет ограничений на число грантов, в которых можно участвовать. На Западе так нельзя — там зарплата фиксированная и не зависит от грантов. Во-вторых, даже низкий оклад даёт стабильность. В западной системе, если у тебя нет постоянной позиции (а её получают единицы), между контрактами ты просто сидишь без денег.
Наконец, есть научные учреждения, где система финансирования устроена иначе.
— В «Сириусе» система похожа на западную — фиксированные оклады 100–200 тыс. рублей до налогов, без бонусов.
— В AIRI зарплаты устроены как в IT-компаниях, и они примерно соответствуют передовому российскому IT-сектору.
— Eсли бы ты мог поменять одну вещь в своем текущем городе/стране/быте/работе, что бы это было?
— В каждой локации хочется добавить что-то своё. Мне нужен город с инфраструктурой как в Москве, погодой как в Сочи, природой как в Сан-Паулу, друзьями из Новосибирска и научным комьюнити как в Берлине.
— Топ-3 мест, в которых ты был в жизни?
— Бразилия (Пантанал). Израиль (Коралловые рифы). Берлин (прекрасная научная среда).
— Топ-3 мест, в которых ты бы хотел побывать?
— США. Что-нибудь из Азии (Гонконг, Сингапур). Восток РФ (Владивосток, Сахалин, Камчатка).
— Как изменилась твоя жизнь за последние три года?
— Много чего изменилось. Я окончательно переехал из квартиры в частный дом. Моя группа выросла почти в два раза, я организовал новую лабораторию в Сочи.
Стало меньше контактов и коллабораций с европейскими учёными. В жизни появилась Бразилия. Я всё ещё плохо понимаю, какой вектор развития у нашей страны — и, в частности, как мне развивать свою группу, чтобы быть коллинеарным этому вектору.
С другой стороны, у меня появилось больше коммерческих проектов и взаимодействия с компаниями внутри РФ — это одна из целей, которую я давно ставил, но пока не могу в полной мере достичь.
Мне кажется, что вырос уровень моего благосостояния (это сложно оценить на фоне быстрого изменения цен, но по ощущениям — так).
Друзья успели уехать, приехать обратно или устроиться за рубежом. Выросли дети — для ребёнка разница между двумя и пятью годами огромна.
Ну и главное — я освоил технику крабика в пляжном волейболе!
— Чего ты ждёшь от себя и от жизни в 2030 году?
— У меня есть две стратегии развития до 2030 года, обе связаны с наукой и наукоёмкими технологиями. Но пока я не готов их озвучить.
— Каким ты видишь будущее своей отрасли? Чего ждёшь в ближайшем будущем? Чего — не в ближайшем?
— Биология накопила огромное количество данных. Это касается как огромного массива научных статей (очень разного качества), так и больших баз экспериментальных результатов.
Мне кажется, что на горизонте пяти лет должны появиться принципиально новые решения для хранения и обработки этих данных. Если они появятся — это будет революция. Не знаю, будет ли это связано с нейросетями или чем-то ещё, но очевидно, что человеческий мозг не может удерживать и анализировать такой объём информации.
Что касается практических вещей, я бы поставил на прогнозирование индивидуальных рисков в медицине и развитие умных биомедицинских девайсов (в широком смысле — от пульсометров до нейропротезов).
